Page 31 - Игрок

– A, a! la baboulinka!

Де-Грие с ненавистью посмотрел на меня.
– Одним словом, – перебил он, – я вполне надеюсь на вашу врожденную любезность, на ваш ум, на
такт… вы, конечно, сделаете это для того семейства, в котором вы были приняты как родной, были
любимы, уважаемы…

– Помилуйте, я был выгнан! Вы вот утверждаете теперь, что это для виду; но согласитесь, если вам
скажут: «Я, конечно, не хочу тебя выдрать за уши, но для виду позволь себя выдрать за уши…» Так ведь это
почти все равно?
– Если так, если никакие просьбы не имеют на вас влияния, – начал он строго и заносчиво, – то
позвольте вас уверить, что будут приняты меры. Тут есть начальство, вас вышлют сегодня же, – que diable!
un blanc-bec comme vous[21] хочет вызвать на дуэль такое лицо, как барон! И вы думаете, что вас оставят в
покое? И поверьте, вас никто здесь не боится! Если я просил, то более от себя, потому что вы беспокоили
генерала. И неужели, неужели вы думаете, что барон не велит вас просто выгнать лакею?

– Да ведь я не сам пойду, – отвечал я с чрезвычайным спокойствием, – вы ошибаетесь, monsieur Де-
Грие, все это обойдется гораздо приличнее, чем вы думаете. Я вот сейчас же отправлюсь к мистеру Астлею
и попрошу его быть моим посредником, одним словом, быть моим second.[22] Этот человек меня любит и,
наверное, не откажет. Он пойдет к барону, и барон его примет. Если сам я un outchitel и кажусь чем-то
subalterne,[23] ну и, наконец, без защиты, то мистер Астлей – племянник лорда, настоящего лорда, это
известно всем, лорда Пиброка, и лорд этот здесь. Поверьте, что барон будет вежлив с мистером Астлеем и
выслушает его. А если не выслушает, то мистер Астлей почтет это себе за личную обиду (вы знаете, как
англичане настойчивы) и пошлет к барону от себя приятеля, а у него приятели хорошие. Разочтите теперь,
что выйдет, может быть, и не так, как вы полагаете.

Француз решительно струсил; действительно, все это было очень похоже на правду, а стало быть,
выходило, что я и в самом деле был в силах затеять историю.
– Но прошу же вас, – начал он совершенно умоляющим голосом, – оставьте все это! Вам точно
приятно, что выйдет история! Вам не удовлетворения надобно, а истории! Я сказал, что все это выйдет
забавно и даже остроумно, – чего, может быть, вы и добиваетесь, но, – одним словом, – заключил он, видя,
что я встал и беру шляпу, – я пришел вам передать эти два слова от одной особы, прочтите, – мне поручено
ждать ответа.
Сказав это, он вынул из кармана и подал мне маленькую, сложенную и запечатанную облаткою
записочку.

Рукою Полины было написано:
«Мне показалось, что вы намерены продолжать эту историю. Вы рассердились и начинаете
школьничать. Но тут есть особые обстоятельства, и я вам их потом, может быть, объясню; а вы, пожалуйста,
перестаньте и уймитесь. Какие все это глупости! Вы мне нужны и сами обещались слушаться. Вспомните
Шлангенберг. Прошу вас быть послушным и, если надо, приказываю. Ваша П. P. S. Если на меня за
вчерашнее сердитесь, то простите меня».

У меня как бы все перевернулось в глазах, когда я прочел эти строчки. Губы у меня побелели, и я стал
дрожать. Проклятый француз смотрел с усиленно скромным видом и отводя от меня глаза, как бы для того,
чтобы не видеть моего смущения. Лучше бы он захохотал надо мною.
– Хорошо, – ответил я, – скажите, чтобы made-moiselle была спокойна. Позвольте же, однако, вас
спросить, – прибавил я резко, – почему вы так долго не передавали мне эту записку? Вместо того чтобы

- 31 -