Page 292 - М&Мm

Канавкину папиросу и зажженную
спичку. Тот, закуривая, усмехнулся
как-то тоскливо.
– Верю, верю, – вздохнув, отозвался
артист, – эта сквалыга не то что пле-
мяннику – черту не скажет этого. Ну,
что же, попробуем пробудить в ней чело-
веческие чувства. Быть может, еще не
все струны сгнили в ее ростовщичьей
душонке. Всего доброго, Канавкин!
И счастливый Канавкин уехал. Артист
осведомился, нет ли еще желающих сдать
валюту, но получил в ответ молчание.
– Чудаки, ей-богу! – пожав плечами,
проговорил артист, и занавес скрыл его.
Лампы погасли, некоторое время
была тьма, и издалека в ней слышался
нервный тенор, который пел:
«Там груды золота лежат и мне они
принадлежат!»
Потом откуда-то издалека дважды
донесся аплодисмент.
– В женском театре дамочка какая-то
сдает, – неожиданно проговорил рыжий
бородатый сосед Никанора Ивановича
и, вздохнув, прибавил: – Эх, кабы не
гуси мои! У меня, милый человек, бой-
цовые гуси в Лианозове. Подохнут они,
боюсь, без меня. Птица боевая, нежная,
она требует ухода... Эх, кабы не гуси!
Пушкиным-то меня не удивишь, – и он
опять завздыхал.
Тут зал осветился ярко, и Никанору
Ивановичу стало сниться, что из всех

-292-